Состояние души
Готика
(раннее творчество)
Не знаю как на счет остальных животных,
но что касается человека,
то он представляет собой
поистине загадочное существо,
душа которого, в определенных своих состояниях,
способна проявить себя
весьма странным и непостижимым образом.
СОСТОЯНИЕ ДУШИ
Ни кто уже точно не помнит, когда случилась эта история, но люди, живущие в этих краях, часто рассказывают ее друг другу. Вот и я, проезжая неподалеку от тех мест, где она произошла, вспомнил о ней и теперь хочу вам поведать о тех событиях, о которых повествует эта легенда.
Замок Родстоун, развалины которого и по сей день возвышаются на одном из холмов Гринхиллз, некогда представлял собой прекрасное и величественное сооружение, издавна принадлежавшее семейству Уиллисов. Представители этого семейства прославились в военных походах и преданному служению при дворе короля, но к сожалению те времена прошли и теперь этот род обеднел, отчасти потому, что не имел побочных ветвей, и в то время, к которому относится наш рассказ, в замке жила последняя супружеская чета этой древней фамилии. Оба были уже на склоне лет, и им давно следовало бы перебраться в какое-нибудь более людное место, но их привязанность к этому дому, в котором они прожили почти всю свою жизнь не позволяла им это сделать. Кроме них в доме жили также экономка, она же кухарка и ее муж - дворецкий, выполняющий также работы по уходу за лошадьми, имевшихся в распоряжении усадьбы, и которые использовались для поездок в близлежащие селения с целью пополнения продовольствия.
Но вот пришел день, когда мистер Уиллис отошел в мир иной. Для всех немногих обитателей дома это был день, исполненный глубокого траура. Миссис Уиллис предавалась печали, и поэтому не надолго пережила своего мужа - уже через месяц гроб с ее телом был перенесен в фамильный склеп и поставлен рядом с гробом ее супруга.
Вскоре приехал их внук - единственный наследник всего поместья и последний представитель древнейшего рода. Его звали Джерральд. Это был молодой человек среднего роста, крепкого телосложения. Лицо его можно было назвать красивым, хотя его брови были загнуты так, что при взгляде на Джерральда казалось, что он хмурится, но это его не портило, а напротив придавало ему вид уверенного в себе человека.
Его мать умерла в результате родовой травмы, а отец, будучи пассажиром на одном торговом судне, погиб в море, когда Джерральду было всего пять лет. Воспитывался и учился он где-то в другой стране и узнав о кончине последних своих родственников, он, питая к ним искреннюю любовь и все нежные чувства на которые был способен, пролил немало слез.
Но не смотря на все горести и потерю близких ему людей, юноша был полон сил и энергии. Он был студентом и из-за свалившегося на его голову наследства был вынужден оставить свою учебу, хотя впрочем собирался вскоре вернуться к ней. По приезде в Родстоун он, первым делом, почтил памятью своих умерших родственников, после чего осмотрел замок.
Все замки, в общем-то, похожи друг на друга и Родстоун не был исключением. Его стены были выложены из камня, который от времени несколько потерял свой первоначальный вид. Стройные башни замка возносились вверх и с них можно было обозревать окружающую местность. Кое где виднелись бойницы, что говорило об использовании, когда-то, замка в качестве крепости. Внутри дом имел множество просторных комнат, которые были обставлены богатой, но обветшавшей мебелью, да и вообще все говорило о былом богатстве и величии рода Уиллисов.
Джерральд ознакомился с портретами своих предков. Некоторых он знал, а некоторые были ему незнакомы, и он с интересом прочел томик с описанием картин, дабы получше узнать о славнейших представителях своей фамилии. Проходя по каждому коридору, он с восторгом осматривал рыцарские доспехи и внимательно читал пояснения к ним.
В общем Родстоун, вместе со всеми своими реликвиями, изнутри напоминал собой музей, впрочем как и все остальные замки.
Но время потихоньку делает свое дело, так что дом уже приходил в упадок и поэтому Джерральд был полон решимости произвести некоторые перемены в замке. Но однажды после обеда он провел несколько часов в библиотеке за чтением фамильных летописей и случайно обнаружил там балладу, сочиненную, по всей видимости, одним из его предков, и которая называлась “Фамильное гнездо”.
Эта баллада так тронула сердце молодого Уиллиса, что Джерральд впервые за много лет задумался о значении родового гнезда, и в конце концов он отказался от своей затеи относительно замка, и более того, решил никогда ничего не менять в этом доме и сохранить все как есть в память о своих предках и былых временах.
Прошло некоторое время и Джерральд изменился. От его жизнерадостности не осталось и следа - лицо осунулось, да и весь его облик напоминал человека, которого внезапно сразила роковая болезнь.
Он забросил учебу, которую все еще продолжал после прибытия в замок. Отсутствие общения сделало его молчаливым и задумчивым. Он мог просто сидеть и смотреть на какую-либо вещь; взгляд был то сосредоточенным, то вдруг становился отрешенным.
Дни напролет Джерральд просиживал в библиотеке за древними фолиантами, все более, и более проникаясь той атмосферой старины, которая царила в этом доме. Гулял он редко, и когда это случалось, он уходил в лес и подолгу бродил там среди высоких, ветвистых деревьев и разросшегося кустарника, напряженно вслушиваясь в окружающие его звуки и пристально вглядываясь в окружающее его пространство. Вскоре и эти прогулки прекратились, так как его болезнь, а он явно был болен, проявилась в том, что он стал более чувствителен к дневному свету, и поэтому, с этих пор, большая часть окон в доме была завешана плотными портьерами, а комнаты освещались лишь мерцающим светом нескольких свечей.
На него давили невыносимая тоска и одиночество, но он ни чего не мог поделать - он не мог отсюда уехать, ибо ощущал огромное чувство ответственности, лежащей на его плечах, за сохранение замка в том самом виде, в котором он хранил отпечаток древнего великолепья.
И вот однажды, имея способность к живописи, и чтоб хоть как-то развеять свою печаль, он принялся рисовать. Сначала это были робкие попытки, но постепенно он так увлекся созданием картины, что жил теперь только этим, а мысль о доме отошла на второй план, хотя он и не перестал иметь для него огромного значения.
Он был так поглощен этим занятием, что просиживал у мольберта дни и ночи, и не замечал как это отрицательно сказывается на его здоровье - глаза светились лихорадочным блеском, движения его стали резкими и суетливыми - он как бы спешил, боясь, что не успеет завершить начатое дело. Его постоянно окружал мрак ночи, и только свечи да огонь в камине слегка рассеивали эту тьму.
Подспорьем в живописи ему служили портреты его предков, висевшие в холле, и которые он долго и внимательно изучал, дабы лучше узнать манеру письма великих живописцев древности. В перерывах между работой, Джерральд бродил по дому в размышлениях о том, сколько поколений его старинного рода провели в этих стенах свою жизнь, изведав здесь радости и печали, и все более отчетливо ощущал привязанность к своему новому жилищу.
Экономка, видя как с каждым днем здоровье молодого господина ухудшается, неоднократно советовала Джерральду совершить вечернюю прогулку по лесу, в надежде, что свежий воздух пойдет ему на пользу, но все было тщетно - он и слушать не хотел о том, чтобы выйти из стен своего дома.
Работы над картиной продолжались, и вот настало то время, когда был сделан последний штрих, и полотно, над которым долго и упорно трудился Джерральд, было наконец готово. О, это была восхитительная картина, достойная великого мастера.
То был портрет молодой девушки, гуляющей по лесу. Она стояла около могучего дуба. Ее лицо, ее фигура могли олицетворять собой идеал женской красоты. На ее губах застыла печальная улыбка, а в глазах читалось сострадание. Голова ее, обрамленная диадемой, была склонена на бок, а ее длинные светлые волосы были распущены, и в них, казалось, играл легкий ветерок. Левой рукой девушка обхватывала ствол дерева, а в правой она держала флейту Пана, которую, казалось, хотела поднести к своим губам и заиграть на ней, дабы извлечь из нее какие-то, несомненно, чарующие звуки. Облачена она была в странные, необычные, и поистине небесные одеяния, и весь ее облик как бы светился изнутри таинственным светом, наполняя, окружающий ее мрачный, неписаный в темных тонах, лес каким-то фантастическим сиянием, которое всеми цветами радуги переливалось на листве близлежащих деревьев.
Вот такой была эта картина, хотя слова вряд ли могут описать всю ее прелесть и необычность, всю ее волшебную притягательность, а так же то чувство, которое испытал юноша, впервые взглянув на законченный портрет - творение своих рук, но главным образом, своих чувств, переживаний своей необычайно тонкой и впечатлительной натуры.
Уже во время работы над картиной, Джерральд ощущал к этой девушке, которая родилась в его возбужденном сознании, и образ которой он старательно переносил на полотно, какое-то странное чувство, а когда картина была закончена он понял, что просто влюблен, безумно влюблен в нее. И с того момента, все свое время, кроме ежедневных прогулок по дому, он проводил в своей комнате, сидя в кресле перед портретом и созерцая образ той, к которой питал самые прекрасные и нежные чувства. Он рассматривал картину при разном освещении, то приближая свечи, то удаляя их. При этом каждый раз что-то в ней изменялось, каждый раз он видел новый образ, новые черты, и не переставал удивляться, как под влиянием этих изменений, девушка становится все более и более прекрасной. Джерральд восхищался ей и это восхищение было настолько всепоглощающим, что он не заметил как стал разговаривать с ней.
- Ты знаешь, - говорил он, - этот дом... Он полон тайн и загадок. Он весь как бы пропитан чем-то таким, что проникает в твою душу и распространяется по ней, наполняя ее до предела, от чего душа твоя сама начинает излучать нечто подобное и входит в соприкосновение с душой самого дома и соединяется с ней, и ты становишься частью этого дома; даже не частью, а скорее самим домом. Каждой клеточкой своего организма, каждой частичкой своей души, ты чувствуешь все уголки этого замка, все его бесчисленные коридоры, просторные залы, немыслимые чердаки и подвалы. Каждая стена, каждый камень этих стен находят отражения в твоей душе; и ты замираешь в благоговейном молчании и вслушиваешься, вглядываешься, дабы познать тайны этого дома. И нет смысла что-либо говорить, ибо слова бессильны выразить те чувства, которые переполняют тебя, беспредельно подчиняя себе твою душу.
И вот, в этом, поистине, странном доме я повстречал тебя. Когда я впервые тебя увидел, у меня просто перехватило дыхание, я так и замер, любуясь твоей удивительной красотой, и долго не мог оторвать взгляд от твоего восхитительного лица. Словно завороженный я простоял так, должно быть, несколько часов, в течении которых любовь, вспыхнувшая в моем сердце как огонек одинокой лампады в ночи, крепла с каждой секундой.
C тех пор она выросла еще больше, и вот теперь, в этот час, кода сама Ночь окутала все вокруг своим таинственным покрывалом, я, в своих, быть может бесплодных, попытках выразить свои чувства, хочу прочесть тебе, написанные мною, стихи. Вот послушай... - и откинувшись на спинку кресла, закрыв глаза, Джерральд, сначала медленно и тихо, а потом все более воодушевляясь, стал читать:
О, как прекрасна ты, Любовь!
И как ужасна ты порою,
Коль, всю истерзанную в кровь,
Нам душу, полную тобою,
Осталось изливать стихами,
Ее пытаясь излечить,
И чувства, что владеют нами,
Тем самым тщетно объяснить!
Любовь терзает нас порой,
Когда Она владеет нами;
И мы, не ведая покой,
Не в силах рассказать словами
Как вновь и вновь душе неймется,
Когда мы у Любви в плену
И как тревожно сердце бьется,
Но я надеяться могу,
Что те слова в стихи слагая
И образуя чудный строй
И душу в них свою вплетая,
И разум отдавая свой,
Смогу в сию пору ночную,
При свете призрачных огней,
Придав им силу неземную,
Поведать о Любви своей!
И строки этого признанья
К тебе направлены, мой свет,
К тебе, предмет очарованья,
К тебе, любви моей предмет!
О, как же странно все порою,
Когда я вижу, как во сне,
Как предстаешь ты предо мною
Во всей небесной красоте!
Ты вся Загадкою полна,
Вуалью черною накрыта.
Ты словно Тайна, что была
Семью печатями закрыта.
Наверно мне самой Судьбою
Предрешено тебя любить -
Мне суждено иль быть с тобою,
Иль грань Миров переступить.
И вот стремясь к душе твоей
И лишь тобой завороженный,
Я в усыпальнице своей
Сижу Печалью утомленный.
Одна свеча лишь на столе;
И меркнет пламень одиночный;
И ты являешься ко мне,
Как некий призрак полуночный.
Но только знаю - то виденье -
Лишь сон дурманящий меня,
Души моей лишь проявленье,
Любовь безумная моя.
О, как хочу, моя родная,
Сорвав таинственный покров,
И сердце вновь воспламеняя
Незримой силою стихов,
Украсть тебя у сновидений,
Украсть у тайны вековой,
Из роя чудных привидений
С одной лишь целью - быть с тобой!
И вот когда случится это,
Являя милые черты,
В лучах таинственного света
Возникнешь предо мною ты.
И безнадежно утопая
Во сне чарующей Любви,
Меня ты примешь, дорогая,
В объятья нежные свои.
И миг безумного свиданья,
Душевный трепетный покой
И слез любви очарованье,
И отблески зари ночной,
И рук твоих прикосновенье,
И взоры, полные огня -
Любви блаженные мгновенья
С ума тотчас сведут меня.
Так страсть опять души моей
Огнем пылающем коснется,
Так сердце снова всколыхнется,
Любовью полное твоей.
Так овладев моей душою
И разум подчинив себе,
Ты вдаль поманишь за собою,
Горя в безудержном огне...
Но только участь вот иная
Судьбою нам с тобой дана;
И эти вот стихи слагая,
От горя я схожу с ума.
Нас разделяет холст портрета,
Меж нами сумрачная даль -
И суждено мне жить без света,
Храня безумную Печаль.
Вот так, в странных и необычных разговорах и блужданиях по дому, проходили дни и ночи юного Джерральда. И с каждым днем в его облике все явственней проступали признаки той странной болезни, имя которой - Одиночество.
Слуги, однажды услыхав, что хозяин с кем-то разговаривает, хотя в комнате кроме него никого не могло быть, обеспокоились этим и, решившись войти к Джерральду, намекнули ему о его странном поведении, после чего юноша просто выгнал их из комнаты и приказал никогда больше не входить в его покои.
И вот, как-то под вечер, Джерральд, по обыкновению, сидел перед картиной, откинув голову на спинку кресла и закрыв глаза. Он что-то рассказывал своей молчаливой собеседнице, то громко и возбужденно, то вдруг переходя на шепот, а то и вовсе замолкая, предаваясь каким-то своим размышлениям, после чего опять заговаривал с ней, делясь своими мыслями.
И вдруг ему почудился какой-то звук. Не открывая глаз, он прислушался, но так ни чего и не услышав, вернулся к прерванному разговору. Но звук опять повторился, и Джерральд стал вслушиваться более внимательно, и вскоре он вновь его услышал. То был уже не просто звук, но целая мелодия, исполненная печали, которая звучала все более отчетливо, как бы приближаясь. Он не смел открыть глаза, боясь, что музыка исчезнет. Но она и не собиралась исчезать, а напротив с каждой секундой становилась все слышнее и слышнее. И инструмент, музыкальный инструмент, на котором она исполнялась. Ведь это была - флейта Пана! Но кто мог играть на ней, играть так тонко и чувственно, так проникновенно и неповторимо, что каждый новый звук мелодии, доносившийся до слуха Джерральда, удивительным образом гармонировал с тем душевным состоянием, в котором он пребывал ?
И вот наконец, музыка зазвучала совсем рядом. Вне всяких сомнений, кто-то, кто играл эту мелодию, находился сейчас в этой комнате. Джерральд открыл глаза. Это была Она. В это невозможно было поверить, но все же это действительно была Она. На портрете осталось лишь дерево, а девушка стояла рядом с картиной, такая печальная и такая прекрасная.
Джерральд встал. А Она, закончив играть, протянула свободную руку ему навстречу. Он был ошеломлен. Он все еще не верил своим глазам, но как ни странно, та девушка, что овладела его сердцем и его душой, стояла посреди комнаты живым воплощением божественной красоты и великолепия, переполненная вся призрачным очарованием, которое подобно лучам солнца вдруг озарило все кругом, сводя с ума и без того потрясенного юношу.
Он медленно подошел к ней, взял ее руку и, держа ее в своих ладонях, прижал к своей груди, а девушка заговорила, и голос ее был непостижимо красивым и мелодичным.
- Со времени нашего знакомства, - сказала Она, - я не промолвила ни слова, но твоя любовь ко мне, твои пылкие речи, порой странные и непонятные, зажгли в моей душе ответную любовь. - И ее глаза, в подтверждение этому, засветились нежным теплом.
- Но, к сожалению, я не могу больше оставаться в этом доме, -продолжала Она, - и поэтому я ухожу, а ты, если хочешь сохранить нашу любовь, должен последовать за мной. И зная как много значит для тебя этот дом, должна предупредить тебя, что в твоем распоряжении очень мало времени, чтобы проститься с ним.
- Завтра вечером на закате солнца ты должен выйти в лес, где я буду ожидать тебя, и заиграть на этой флейте, - сказала Она, протягивая ему инструмент, - и тогда, тогда я приду к тебе, чтобы никогда уж более не расставаться и мы вместе навсегда покинем эти края, ради нашего счастья и нашей любви. Но помни - флейта будет играть только раз на закате солнца, а все остальное время будет молчать, как бы ты не старался. И торопись, ибо не ведомо мне, как долго я еще смогу оставаться в Гринхилз - день или два - никто не может знать наверняка о том, как распорядятся те высшие Силы, что беспредельно властвуют над всем сущим в этом мире, определяя то, что называется Судьбой. И если ты промедлишь, то будет слишком поздно и уже ни что не сможет противостоять неумолимому движению незримого Маятника, который, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, предает забвению все то, что попадает под его, ничем неограниченную власть. И тогда, тогда все будет кончено, и даже наша любовь не в силах будет помочь нам воссоединиться, и эта наша встреча, как ни тяжело это сознавать, окажется последней. - С этими словами Она повернулась и поспешно вышла из комнаты.
- Постой! - крикнул Джерральд и бросился вслед за ней, но в коридоре уже ни кого не было и только откуда-то издалека донесся слабый голос. - Последней... Но вскоре и он затих и лишь только флейта в его руке напоминала о ее визите.
Всю ночь он не спал, размышляя над происшедшим. Он мучительно пытался решить вопрос о том, как же ему поступить. Разве мог он покинуть этот дом, с которым его так много связывало и к которому он привязался настолько, что уже не мог жить без него. Разве мог он оставить этот замок и обмануть ожидания своих многочисленных предков. Но между тем, чувства, те прекрасные и удивительные, которые питал он к этой девушке, стремятся навсегда увести его в неведомую и манящую даль, куда-то прочь от его родового гнезда.
Утром, устав от этих мыслей и так ни чего и не решив, он позавтракал, надеясь, что еда хоть немного отвлечет его, но и за завтраком он думал только об одном. Весь день он ходил по дому с мрачным видом, пытаясь наконец разрешить мучившее его противоречие. С одной стороны была невероятная любовь к невероятной женщине, с другой - столь же невероятная любовь к своему дому. Сознавание необходимости сделать выбор и сознавание того, что слишком многое зависит от этого выбора давили на него невероятно тяжелым грузом.
Незаметно в тревожных и лихорадочных размышлениях проходил день и Джерральд стал поглядывать в окно, ожидая захода солнца. Когда же до решающего момента оставалось совсем немного времени, он стоял у окна так и не придя ни к какому решению. А время шло и он стоял, с беспокойством наблюдая как солнечный диск сначала медленно, а потом быстро, слишком быстро и неумолимо уходит за горизонт.
Его сознание захлестнул ураган. Все о чем он думал в течении последних суток, все мысли смешались в нем и при этом каждая стучала у него в висках, каждая кричала о себе в его обезумевшем мозгу, а душу его, охваченную неистовым потоком всех его противоречивых чувств, казалось с остервенением раздирает какой-то Демон. Ошеломленный и оглушенный всем этим, Джерральд продолжал стоять. Он ничего не мог сделать, он не мог даже пошевельнуться, у него просто не было сил.
На его глазах солнце исчезло за горизонтом и лес за окном поглотили сумерки, а Джерральд все стоял у окна. Буря в его душе стала понемногу утихать и через некоторое время казалось совсем затихла. На смену ей пришло опустошение, и вот тогда он с ужасом осознал происшедшее и в этот момент понял как сильно влюблен в эту девушку, в эту поистине невероятную девушку.
Он вспомнил то время, когда был студентом, вспомнил своих знакомых, друзей, и ему показалось, что это происходило не с ним и совершенно в другом мире. Как давно, как давно это было, хотя на самом деле прошел только год как он переехал в этот дом, но у него было ощущение, что он прожил здесь целую жизнь; жизнь, полную мрака и одиночества. Но ведь и он когда-то был веселым и жизнерадостным человеком, и вот теперь эта фея, сошедшая с портрета готова подарить ему любовь и счастье, которых он так долго был лишен.
К утру исчезли все последние сомнения, и он твердо решил пойти навстречу своему счастью. После завтрака он сообщил об этом прислуге и сделал некоторые распоряжения касательно дома. Слуги выслушали его с большим недоумением, но перечить ему не стали, отнеся все сказанное им к очередной его причуде, а Джерральд стал с нетерпением ждать назначенного часа.
И вот вечером, когда солнце только-только стало заходить, он вышел в лес и заиграл на флейте. Это была та самая мелодия, которую он слышал в тот памятный вечер. И музыка, рождаясь от прикосновения его дыхания к инструменту, полилась, заструилась во все стороны, извиваясь между ветвями деревьев и заставляя трепетать каждый листок. Она уносилась все дальше и дальше, проникая во все уголки этого леса, пока он весь не наполнился ею, а потом она поднялась вверх и заиграла в кронах самых высоких деревьев, откуда устремилась вниз, где травы зашелестели ей в ответ, а сам лес, проникнувшись той печалью, которую несла в себе эта мелодия, всем своим существом отозвался ее волшебным переливам. Все это происходило на фоне заходящего леса и представляло собой поистине удивительное зрелище. Но не смотря на все это, девушка так и не появилась. Он попытался вновь заиграть на инструменте, но флейта молчала, и Джерральд, блуждая в темноте, вспомнил о ее предупреждении, но все еще не веря тому, что произошло, и в надежде, что она все-таки вернется, он пробродил всю ночь до самого рассвета, когда дневной свет загнал его обратно в дом.
Последующие несколько дней для Джерральда были сущим кошмаром. Он терзался ощущением своей вины и проклинал свою нерешительность. Он возносил мольбы к небесам о снисхождении и каждый вечер, с надеждой, выходил в лес; каждый раз во время захода солнца играла флейта, и каждую ночь он проводил в бесплодных поисках, блуждая по всему лесу.
Один день сменял другой, и с течением времени юноша становился все более мрачным и болезненно возбужденным - он то плакал, то истерически хохотал, то кричал что-то на счет своей Судьбы, расхаживая по всему дому; глаза его воспалились от многодневной бессонницы; волосы на голове были взъерошены; давно не бритое лицо выглядело изможденным; да и весь он исхудал за последнее время. И когда слуги, озабоченные состоянием его здоровья, посоветовали ему принять успокоительное и хорошенько выспаться, он, в порыве гнева, сказал, что не нуждается ни в чьих советах и приказал им вообще убираться из этого дома; при этом глаза его яростно сверкнули. И слуги, испуганные нездоровым состоянием его рассудка, поспешно собрали свои вещи и уже к обеду покинули этот мрачный дом, моля Бога о спасении души их молодого хозяина. А Джерральд в тот же вечер вновь отправился в лес и вновь без всяких результатов, и тогда он поклялся, что не смотря ни на что, он все-таки разыщет свою любимую, даже если для этого потребуется целая Вечность, после чего он проклял тот дом, который принес ему лишь одни несчастья.
И с того момента, как последние слова этого проклятья затихли в ночном воздухе, никто уже больше не посещал этот старый замок, ибо казалось, что сам Дух Жизни покинул его мрачные стены, и со временем на его месте остались только древние руины. А по вечерам, когда заходящее солнце еще не совсем скрывается за горизонтом до сих пор можно услышать печальную песнь одинокой флейты.
(примерно 1995 г.)