Шумерский эмбрион
Мистика и эзотерика
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ: Фируз
- Интересно, сколько времени им понадобиться для того, чтобы осознать необратимые последствия переплетений эпох, запечатлённые на моих холстах? - при закрытых глазах, на арабском языке, весьма отчётливо заклокотал голос седовласого «философа».
- Макариос, откройте глаза! Откройте, сделайте милость! - едва не молясь, нашептывал сконфуженный директор детского дома.
Под звуки исцеляющей ворожбы, веки, обрамлённые тонкими морщинами, неспеша приоткрылись, и два голубых аквамарина, бесподобно сияющие на фоне смуглого цвета кожи, устремили свой взор ввысь.
— Это невозможно…ваши глаза! – едва запнувшись, воочию наблюдая «аудиенцию с метаморфозой», резанул ошеломлённый директор.
Недоумённо, уставившись в переполненный зрителями зал, «начинающий артист из массовки, с шевелюрой наскоро покрытой белой пудрой, вытолканный из-за кулис астральной сцены на современные театральные подмостки, неказисто развёл руки и по-арабски спросил: «Значит, все вы пришли посмотреть на мои картины, не так ли?»
-Макариос, что с тобой?! Мы не понимаем тебя. Ты обещал нам подарок, так сыграй же скорее», - сдержанно обратились к нему воспитанники и воспитанницы.
-Дети, уверен, что наш Макариос, обязательно сдержит своё слово, но в другой раз, - авторитетно перебил их директор,- Сейчас, как вы видите ему нездоровиться, засим я провожу его в свой кабинет, а вы,- он указал в сторону старшего воспитателя,- продолжайте праздник».
Медленно, они удалились с импровизируемой сцены.
…время – это судья кристальной честности, обладающий весомым недостатком – ему приносит особое удовольствие изредка повременить с оглашением неминуемого приговора…
События, последующие за «сорванным сольным концертом кифары», били, что говориться, «ключом». Благодаря экстренно найденному переводчику, удалось выяснить неподтверждённые, но вместе с тем крайне важные факты: мужчина, которого афиняне знали под именем Макариос, теперь представлялся всем не иначе, как Фируз*, рассказывая один и тот же отрывок из «вымышленной» биография: он не помнит где родился, но точно знает, что его отчий дом бережёт от невзгод Королевство Марокко, в городе Касабланка, на улицах возле центрального рынка. Его марокканский диалект был тому явным подтверждением. Повседневное чтение молитв во время утреннего, полуденного, предвечернего, вечернего и ночного намаза, говорили о нём, как о мусульманине, который с упоением верен своей религии. Ко всему прочему, «незнакомец», круглосуточно находясь под пристальным наблюдением, еженощно бурно разговаривал во сне, а под утро вскакивал, весь промокший до нитки от пота. На вопрос: «Что случилось?», он отвечал, ставшей философской, но так и неразгаданной иноземной фразой: «Мои картины. Они зовут меня. Нужно, как можно скорее вернуться к ним».
Директору детского дома, всё-таки удалось преодолеть «гору административных барьеров» и найти верный способ, благодаря которому Фируз, 29 июня 1995 года, покинул пределы Греции.
Высоко в небе, паря над землёй, удобно расположившись в пассажирском кресле самолёта, Фируз погрузился в глубокий сон.
-Горящие иероглифы на моих ладонях, не могу вспомнить откуда они и какова их символика?
-Напоминания из прошлых жизней. Самое страшном пожарище, что не под силу затушить простым смертным. Его языки пламени – это первородное зло, вздох насилия,
безмерная жажды крови, равнодушие бессердечности, хищная пасть ненависти,
*Фируз – в переводе, как «Счастливый».
пагубная сила душегубства, предательство священной клятвы. Всё то, что помогает ему являть себя каждый раз с новой и новой силой. Тебе приходиться держать его «мёртвой хваткой» за горло, чтобы усмирить, - отвечал ему женский голос, как наяву.
-Не знаю, говорил ли я раньше, но мне кажется, что в этот раз, мои ладони как будто вот-вот расплавятся.
- Потерпи. Осталось совсем немного. Ему придётся приклониться и тогда, ты разомкнёшь их, а я залечу твои раны.
- Но ведь он, со временем, окрепнет вновь?
- Окрепнет.
- И тогда…
-Ты справишься.
- Проснитесь, - разбудил его любезный голос стюарда, - Мы давно приземлись. Не хотелось тревожить столь глубокий сон, но вы остались единственным пассажиром на борту нашего лайнера. Прошу Вас, выход находится прямо и направо.
Фируз оглянулся вокруг и понял, что персонал авиакомпании не шутит. Покидая воздушное судно, находясь всё ещё под впечатлением от целебного провидения, он почувствовал, что его состояние значительно улучшилось, потому как проснувшись, его тело ни капли не вспотело.
-/-
Оставив позади себя стены аэропорта, Фируз, первым делом, обратился к местным таксистам с просьбой отвезти его к одному из старейшин города и заодно оказать содействие в обмене драхм, которых было не так уж много, на дирхамы. Водители, в свою очередь многозначительно переглянувшись, удивились тому, откуда мужчина, белый, как лунь, с ярко выраженными голубыми глазами, так искусно владеет их непростым диалектом. После затянувшейся «минуты молчания», один из них, как бы невзначай, поинтересовался: «Уважаемый, в нашем городе проживает много почтенных людей. С кем именно Вы хотели бы повстречаться?»
- Со старейшиной, что долгие свои годы, да пошлют небеса ему доброго здравия, проживает в черте Хабуса*, - не раздумывая, ответил ему Фируз.
-Но к нему не так-то просто попасть, - добавил кто-то из стоящих рядом.
-На всё воля Всевышнего, поэтому я готов ждать столько, сколько потребуется.
По дороге к «пункту назначения», водитель такси поведал о страшной засухе, которая поглотила обширные территории Северной Африки, в том числе и земли Марокко в 1995 году. Ужасающие последствия «этой испепеляющей, всё живое, напасти» приведёт к огромному падежу скота, небывалому неурожаю плодов и растений, скоропостижной гибели невинных жертв от мала до велика, вспышкам инфекционных заболеваний, страшному горю и страданиям. Фируз, слушая его, был явно подавлен «смертельным маскарадом», достигшим своей широтой и размахом подобных масштабов.
- Дальше нужно идти пешком, - притормозив у обочины, произнёс водитель такси.
-Тут многое изменилось, с тех пор как…, - слегка запнувшись, не закончив до конца свою мысль, осёкся Фируз.
-Здесь недалеко, - с помощью жестикуляций, водитель указал правильное направление, -Увидите дом, возле которого толпятся люди, значит Вы на месте.
Оказавшись в районе Хабуса, ярком представителе Касабланки - города портов и ярмарок, что расположился в километре от центра, Фируз ощутил на себе силу африканского солнцепёка. Следую по узким улочкам, обрамлённым опрятными домами, он одновременно испытывал двоякое чувство, что было так ново: питающая разум неописуемо-сказочная атмосфера востока и обезвоживающая организм пустынная жажда.
Спустя пятнадцать минут тягостных блужданий, он наконец-то нашёл дом, где жил
*Хабус - район Касабланки, построенный в 30-х годах прошлого века французами.
старейшина. Заняв очередь, утомлённый путник укрылся в тени, где ему пришлось провести три с половиной часа перед тем, как быть принятым. Войдя в скромную, но уютно- прибранную комнату, низким поклоном он отдал дань уважения, сидящему за круглым столом пожилому мужчине.
-Здравствуй, чужестранец. Что привело тебя ко мне? - после недолгого затишья, с пробелами между слов, обратился к нему старейшина.
Ответом на вопрос стала довольно-таки противоречивая история.
- Во время второй мировой войны, - в пол голоса начал «седовласый скиталец», - войска второго фронта высаживались в портах Касабланки и вели здесь, как военные действия, так и активную подготовку к переброске в Европу, но речь пойдёт не об этом. В самом начале 1944 года, один французский капитан, за день до своего отплытия, влюбится в местную девушку, которую случайно встретит на безлюдной улочке. Предание гласит: девушка, одетая в чёрную паранджу, наклонилась, чтобы убрать с дороги небольшой камень, мешавший проходу. Чачван, прятавший лицо девушки от посторонних взглядов, по нелепой случайности отцепился, но она успела прижать его к лицу. В этот судьбоносный момент, офицер, о котором прежде шла речь, проходя мимо, решил ей помочь и наклонившись увидит её глаза, которые своей красотой, сразили юношу «на повал». Испугавшись голубоглазого иноземца, она было поспешила покинуть «место встречи». На камень, что так и оставался лежать не тронутым, с неба спустилось странное белое перо и замерло в ожидание продолжения своего пике. Капитан сходу схватил «находку» и помчался за беглянкой. Быстро нагнав её, вежливо попросив остановиться, он произнёс на ломаном арабском: «Если оно покинет тебя, то ждать меня не имеет смысла. Если останется – значит, я обязательно вернусь и ты - станешь моей женой». После чего, положив белое перо в девичью ладонь, сжав её в кулачок, он украдкой ещё раз заглянул в её бесподобные глаза и стремительно скрылся из вида.
Старейшина, внимательно слушая «чужестранца», по-доброму нахмурился.
- В августе того же года, влюблённого французского офицера смертельно пронзит на сквозь осколок вражеского снаряда, - продолжил Фируз, - а мифическое белое перо таинственным образом исчезнет из дома, где бережно хранилось долгие недели.
- Так что же привело тебя ко мне, чужестранец? - повторил свой вопрос старейшина, перед этим поразмыслив какое-то время.
-Не знаю, как сказать, но…я – белое перо, возвратившееся, после утомительных странствий и скитаний, в родной дом и желающее воздать должное покинутому очагу за годы своего отсутствия, дабы успеть завершить то, чему суждено было прерваться.
-Каким образом?
-Думаю, мои картины расскажут об этом куда более доходчивее, нежели я сам.
-Раз так, то на всё воля Всевышнего! - вознеся руки к небу, почтительно произнёс старейшина, - Пойдём к столу, ведь ты вероятно устал с дороги? Попробуешь марокканский тажин*, что утолит твой голод и выпьешь зелёного чая, что избавит тебя от жажды.
Так началась новая глава в истории жизни «седовласого скитальца».
-/-
Благодаря помощи старейшины он поселился на торговой улочке, что тесно соседствовала с центральным рынком города. Основная часть денег была сразу же потрачена на оплату его скромного жилища. Остатки средств ушли на покупку красок, кистей и двух холстов. Из найденных досок ему удалось смастерить нечто похожее на мольберт, который был тщательно выкрашен в белый цвет. Не теряя драгоценного времени, он принялся за дело, черпая вдохновение из видений «вырванных из неистового пространства». Спустя трое суток, «беспробудной» работы, Фируз, возле крыльца своего дома, выставил белый мольберт, на котором «красовалось» дебютное творение
*Тажин – национальное блюдо из мяса и овощей.
новоиспечённого художника. Эта «немая импровизация» привлекла к себе внимание, как местных жителей с их многочисленной детворой, скопившихся вокруг того, о ком по городу уже начали ходить всевозможные слухи, так и одной из групп иностранных туристов, проходящей мимо «экспозиции, рождённой на задворках позабытой выставки».
-Что это за сюжет?, - поинтересовался один из туристов, спустя какое-то время, после того, как его вкрадчивый взгляд переместился со смуглого мужчины, из-под «бумажных» волос которого, дурманящим взором, сияли два аквамарина, на, прячущейся от жгучих лучей солнца, холст.
Сопровождающий группу гид помог вопрошающему с переводом.
- «Проклятие людей росы», о котором, урывками, перешёптываются немногословные, но всё помнящие митреумы, - спокойно ответил Фируз.
- Вы не могли бы расшифровать? - ещё более заинтригованной, раздалась заморская речь.
- Та резня, в мае 1827 года, в замке Франгокастелло. Мерзкое предательство. Сотни тел, сброшенных в ров со стен замка и их нетленные души, смиренно влачащие подобие земного бытия. Теперь, их неприкаянному забвению улыбнулся луч свободы, - вдумчиво пояснил художник.
- Стало быть, запечатлев это событие, Вы таким образом им попытались помочь? - глядя на переводчика, уточнил другой любопытный из группы.
- Что за вопрос?! Ведь ответ очевиден, - парировал ему сказитель.
- И сколько Вы за неё просите? - поинтересовался затеявший беседу.
- Для того, чтобы продолжать заниматься своим ремеслом, что мне по душе, понадобиться не менее девятисот дирхам, - после чего, о чём-то поразмыслив, невзначай добавил,- Как только картина выполнит своё предназначение, «люди росы» простят этому миру предательство, а их неприкаянные тени перестанут «маршировать у стен каменоломни».
- Мне необходимо некоторое время на раздумье, - задумавшись турист ретировался, продолжив своё поверхностно-увлекательное знакомство с Касабланкой.
- Кому нужны твои полотна, когда в стране самая страшная засуха за все те годы, что на моей памяти?! - раздосадовано выкрикнули несколько голосов из толпы зевак.
- Он не вернётся, помяни наше слово, - донеслось следом.
Мал по малу массовка неторопливо разбрелась по своим насущным делам, оставив Фируза наедине со своим «первенцем».
На заутренней следующего дня, едва отварив ветхую входную дверь, перед глазами седовласого художника стоял запыхавшийся турист.
- Я вернулся, чтобы купить её или …что?! Она уже продана? - растерянно-боязливой скороговоркой донеслось от покупателя.
Ничего не разобрав из выше сказанного, Фируз широко распахнул дверь и протиснул через неё, на «встречу новому дню», свой белый мольберт с вожделенным холстом.
Взволнованный путешественник, не скрывая радости, протянул ему деньги, пересчитав которые, Фируз понял, что держит в руках гораздо большую сумму, нежели назначенную намедни, и попытался вернуть лишнее. Попытка оказалась тщетной.
В конце концов, кое-как упаковав картину, обе стороны, довольные, каждая по-своему, распрощались дружеским рукопожатием. Весть о «Белом мольберте», так нарекли Фируза его многочисленные соседи, быстрее ветра разлетелась по всей городской округе.
…оказывается, все шедевры живописи томятся в коллекции люцифера, те же, кто отверг его «гостеприимство», обрекли себя на суровую погибель: с камнем на шее, они облюбовали илистое дно реки попрания …
Тем же вечером, не откладывая на потом, «окрылённой новым горизонтом, маратель полотен» приступил к работе над вторым своим творением, которое отняло у него намного больше времени, нежели дебют. Восемь суток к ряду, отрываясь от своего «несмышлёного детища» только по крайней нужде, он не покладая рук трудился над «новейшим ребусом» изобразительного искусства.
«Фата-моргана* млечной влаги» явит себя у знакомого крыльца на «деревянных плечах» белого мольберта в самый разгар дневного солнцепёка середины седьмого месяца.
-Фируз, объясни нам, простым смертным, что здесь изображено? – обратились к нему все пытливые соседи и их близкие, собравшиеся вокруг.
Он задумчиво пробежался по разношерстным ликам и выдержав короткую паузу, поведал о «втором вещем сне»: «Огонь возрождался во мне по ночам. Переменчивая лессировка его ареала сказаний на моих ладонях, вечно отражалась красками, о существование которых я не имел ни малейшего представления, что уж тут говорить о том, как запечатлеть эти «переливы» на холсте. И вот однажды, пламя замерло, со своей вопиющей сдержанностью, неподвластное хаосу жизни, и я узрел эпизод, что все вы сейчас видите перед своими глазами. Эти козы, с человеческими лицами вынуждены пастись на ветвях деревьях, потому как не в их власти спуститься на грешную землю, ибо огненная гремучая змея пожирает все до единого ростки цветов, которым не суждено благоухать. Эти странные птицы с четырьмя огромными крылами, с жадностью клюющие на лету живительный град, что сыпется с небес, отбирают влагу, не позволяя остыть поверхности «пустоши». И наконец, это неподражаемый иллюминированный свет на заднем плане, что слывёт в людской молве, ничем иным, как северным сиянием», готовый вот-вот исчезнуть навсегда.
Слушатели, очарованные мифическим повествованием, граничащим с мистикой, устремили взгляды в само «сердце холста». Не слыханная доселе тишина накрыла своей утончённостью узкую торговую улочку. Солнце, слегка сдвинувшись с мёртвой точки, остановилось под определённым углом и «игра красок обнажила отчётливый плеск живительной влаги, внутри неодушевлённых недр картины».
От нежданно увиденного, словно в унисон, над покрытыми головами, раздался продолжительный выдох, которой по неволе, спугнул «фейерверк иллюминации».
Не пройдёт и двух дней, как «дышащую светом картину» купит весьма почтенный мусульманин, специально приехавший из Рабата*, по делам государственной важности. Он долго будет стоять у полотна и внимательно вглядываться в него, пытаясь узреть «ускользающее свечение редчайшего алмаза, что не разглядеть под рентгеновским излучением». Затем, демонстративно вынет из своего портфеля больше тысячи дирхам и протянет их Фирузу. Тому, в свою очередь, ничего не останется, как махнуть головой в знак согласия и благодарности. Помощники почтенного господина обернут «диковину» в чистую накрахмаленную простынь и без лишних слов, вальяжно покинут границы старого крыльца «Белого мольберта».
Тем же вечером, вернувшись с рынка, прикупив всё самое необходимое для дальнейшего взращивания своего ремесла, Фируз, не смотря на непомерную усталость, пригласит всех желающих к своему накрытому столу, дабы отметить столь долгожданный и светлый день в своей жизни.
- Фируз, - обратился к нему один из гостей после того, как наевшись и утолив жажду, вечерний гул сменился тихой и спокойной полуночной беседой - а почему, я никогда не видел, чтобы ты уделял время музыке? Или она тебе не по душе? Ведь на празднике пустынной симфонии*, например, так много вдохновения, новизны и парящей фантазии?
Прежде, чем ответить, «Белый мольберт» призадумался.
- До сего момента, я не задавался подобным вопросом, потому как совершенно ничего не смыслю в музыке. Не сочти меня невеждой, друг мой, но я говорю правду. Музыка лишь отвлекает меня от моей «мазни», мешает сосредоточится на воспоминаниях, что из моих ведений и по-своему чужда моему разуму, - договорив это глубокое умозаключение, Фируз как-то странно улыбнулся, будто сгримасничал, и все приглашённые, внимательно слушающие, в один голос засмеялись.
*Фата-моргана – сложное оптическое явление, состоящее из нескольких форм миражей.
*Рабат – столица Марокко.
Той ночью он долго не мог заснуть, то и дело ворочаясь с боку на бок. Его тревожило, какое-то странное, неизведанное ране по своей природе, чувство глубокой неопределённости.